avangard-pressa.ru

А. Авраменко, Б. Орлов, А. Кошелев - Иностранные языки

Анкета

Фамилия НАУМОВ

Имя ИГОРЬ

Отчество АЛЕКСАНДРОВИЧ

2. Число, месяц, год и место рождения (село, деревня, город, район, область, край, республика) 14 января 1971 год г. Котлас, Архангельская обл., Российская Федерация. 3. Гражданство Гражданин Российской Федерации 4. Образование ( когда и какие учебные заведения окончил, номера дипломов) - образовательное учреждение среднего профессионального образования «Котласский высшее педагогическое училище»,в1989 году , - специальность – «физическая культура» Квалификация – учитель физической культуры, тренер; - образовательное учреждение среднего профессионального образования «Котласский педагогический колледж»,2004 году «Социальная педагогика» - квалификация – Социальный педагог; - Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Поморский государственный университет ми. М.В.Ломоносова»г. Архангельскв 2007г. Диплом – серия ПП №548845 -специализация – «Менеджмент в образовании» Специальность – менеджер в сфере образования -Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Алтайская государственная педагогическая академия» г. Барнаул в 2010 году, Диплом – серия ВСГ № 0152420 -специальность – «Безопасность жизнедеятельности с дополнительной специальностью - «Физическая культура» - квалификация – специалист по охране труда и безопасности на производстве, учитель безопасности жизнедеятельности и физической культуры. 5. ученая степень, ученое звание, когда присвоены, номера дипломов 6.Какими иностранными языками владеете и в какой степени ( - читаете и переводите со словарем, - читаете и можете объясниться, - владеете свободно) Английский язык в объеме средней школы с уклоном в техническую область 7. состав семьи Степень родства Фамилия, имя, отчество Год, число и месяц рождения Отчим Наумов Александр Андреевич 18.09.50 Мать Наумова Тамара Михайловна 02.07.51 сестра Захарик Наталья Александровна 11.08.72 сестра Плотникова Елена Александровна 31.10.78 Дочь Наумова Юлия Игоревна 28.12.89 дочь Наумова Валерия Игоревна 25.07.01 8. Имеете ли Вызаграничный паспорт,укажите фамилию и имя в латинском написании как в документе 9. Ваше отношение к воинской обязанности и воинское звание - старший сержант, приказ №151 от 30.06.90 г., специалист СПС 1 класса (ВУС-903)приказ № 29 от 08.02.91 г. - освобожден от исполнения воинской обязанности 12.11.92 г., исключен с учета по 1 группе ст. 20а Приказа МО СССР №260 1987 года. - старший лейтенант (запас ) приказ от «23» мая 2005 г. - капитан (запас) приказ от «25» февраля 2010 г. 10. Домашний адрес 165300 Архангельская область, город Котлас, ул. Луначарского, д. 6, кВ. 8 сот.: 8-952-257-22-11 11. Паспорт или документ, его заменяющий Паспорт серии 11 15 № 087793 , выдан Отделом УФМС по г. Котлас Архангельской области 12. Государственные награды, иные награды и знаки отличия 13. Номер страхового свидетельства обязательного пенсионного страхования № 070-244-704-28 14.ИНН № 290400074289 свидетельство сер. 29 №000450782 от 31.03.01 г. Заполняющий анкету обязан в недельный сроксообщать о всех изменениях (образование, проживание и т.д.) в кадровую службу для внесения измененийв личном деле.

«01» сентября 2017 год _________________________

(Наумов И.А.)

«____» _________________20__г. ________________________

(подпись лица работника кадровой службы)

Александр Авраменко, Борис Орлов, Александр Кошелев

Смело мы в бой пойдем…

Черное Солнце – 1

http://www.fenzin.org

«Смело мы в бой пойдём…»: Издатель Быстров; Москва; 2006

ISBN 5‑9764‑0025‑6

Аннотация

Красные звезды так и не зажглись над Кремлем.

Октябрьского переворота не случилось.

Ленин был убит в Разливе.

История пошла другим путем.

Другим но не менее кровавым.

Лучший за многие годы роман в жанре альтернативной фантастики!

Три героя: двое русских – белогвардеец и коммунист – и немец‑нацист.

Три правды – белая, красная, коричневая.

Три войны – кровавые и беспощадные, без правил.

Сегодня вам не заснуть. От этой книги вы не сможете оторваться. Такое читают запоем, взахлеб. Этот как раз тот редкий случай, когда вымысел убедительнее реальности.

Пролог

Лето 1917 года

«О роли личности в истории»

…А трое нас было, господин комиссар. Я, Петров Иван, да Серёгин Петька, приказчик Бровкина Ивана Силыча, купца‑мануфактурщика. Мы в выходной, 26 числа, июля месяца, поехать решили на Разлив. Отдохнуть стало‑нить, в озере искупаться. Ну, как водиться, не без этого. Прихватили с собой. Пивка да пару штофчиков беленькой. Иван Силыч Петьке вроде как в награду выдал… Приехали, скатёрку постелили. По первой выпили, потом по второй. Песни стали петь, наши, русские. «Вниз по Волге» помню, пели… Глядь, идёт тут какой‑то хрен, лысенький такой, рыжий. Сразу возмущаться стал, шумите, мол, сильно, спать не даёте. Ну мы вежливенько так его попросили не мешать – а чё, сидим тихо‑мирно, ни кого не обижаем. Так этот лысый пуще прежнего раскричался: «Безобгазие!» – кричит, – «Безобгазие! »… Ванька как услыхал, что тот картавит, так и взбеленился сразу. Это чтобы мне, русскому человеку, всякая жидовская морда да на моей исконной земле указывала, что я делать должон? Да не бывать этому! – И врезал тому лысому прям между глаз, тот икнул только, да юшка из носу брызнула…

Тут чухонец еще какой‑то прибег! Руку в карман пинжака цап – ить не иначе, ливорверт у его там. Мы, господин комиссар, как это увидели, да водочка ещё… Ну и сорвались, одним словом… Чухонца – безменом. Ванька – бугай здоровый, а по нонешним временам без безмена опаско ходить… Ась? Да в озеро мы их бросили потом, прям так. А чё? Мы – русские, а тут всякие чухонцы пархатые нам ещё указывать будут? Да ни в жисть!..

…Из рапорта Верховного Комиссара милицейского управления г. Санкт‑Петербурга в Главное Политическое управление от 3 августа 1917 года:

…в убитых были опознаны: активный член ЦК РСДРП (большевиков) Владимир Ильич Ульянов (Н. Ленин) и член той же партии Рахья Т. Расследование установило, что убийство произошло случайно, на бытовой почве, в результате ссоры последних с тремя отдыхающими: Афонькиным Фролом Петровым, половым трактира «Встреча»; Петровым Иваном Тимофеевым, скорняком; Серёгиным Петром Устиновым, приказчиком торгового дома «Мануфактура и прочия галантереи Бровкина И.С.». Обращаю Ваше внимание на то, что все трое активные участники «Союза Михаила Архангела».

Двенадцатого февраля 1918 года на станции Ретонд в Компьенском лесу маршал Фош принимал в своем штабном вагоне представителей германского командования. Общее наступление союзников в октябре‑декабре 1917 поставило Германию перед очевидностью военного поражения. Голодная, смертельно уставшая от трех с половиной лет войны, измотанная в непрерывных боях последних трех месяцев германская армия разваливалась на глазах. Если на Восточном фронте немцы еще кое‑как могли сдерживать натиск русской армии, так же измотанной в боях, разложившейся в результате антивоенной пропаганды и уже представлявшей собой, в основном, малодисциплинированную толпу. То на Западе, где в завершающий этап боевых действий активно включилась совершенно свежая армия Североамериканских Соединенных Штатов, положение было катастрофическим. В Вильгемсхафене бунтовал флот. Декабрьский прорыв под Амьеном было просто нечем прикрыть.

Вечером одиннадцатого февраля автомобиль германской делегации под белым флагом пересек линию фронта. Немцев посадили в спецпоезд, и утром они уже подходили к штабному вагону маршала Фоша. Главнокомандующий войск Антанты не подал германским представителям руки и с отсутствующим видом поинтересовался:

– Чего вы хотите, господа?

– Мы хотим получить Ваши предложения о перемирии…

– О, у нас, – издевательски развел руками Фош, – не имеется никаких предложений подобного рода. Нам очень нравится продолжать войну.

– Мы считаем иначе. Нам нужны Ваши условия прекращения борьбы.

– Ах, так это вы просите о перемирии. Это другое дело.

Версальский конгресс закрепил полный разгром Германии. Уничтожена гордость государства – военно‑морской флот, запрещены военно‑воздушные силы, армия ограничена численностью до 100 тысяч человек. Грабительские репарации легли непосильным бременем на плечи истощенного тремя годами великой войны народа. Победители ликовали и наслаждались плодами своей победы. Правда, не все…

Часть первая

«Над всей Испанией безоблачное небо»

Моя Испания

Пробил час – просыпайтесь, долг зовет – поднимайтесь, созывает бойцов наш набат.

Полыхающим пламенем, холодным железом, за страдания брата мстить готовится брат!

Барабаны гремите, а трубы ревите – а знамена везде взнесены.

Со времен Македонца такой не бывало грозовой и чудесной войны!

Шаг в колоннах ровняйте, в небо гордо бросайте победный и яростный клик.

Гордо вниз смотрит солнце, разорвавшее тучи, на клинках наших видя свой лик.

Заревые пожары, огневые гусары, землю древнюю чистите вновь.

За победу оплатой – итальянцев и немцев и славянская алая кровь!

Наше время настало, мы сметем с пьедестала золотой и неверный кумир.

Смерть иудам вселенским! Гибель слугам Маммоны! Нам – сияющий, новый мир!

Н.С. Гумилев 1936 г.

Капитан Всеволод Соколов. Испания. 1936 год.

Я сижу у закопанного по башню танка и смотрю в небо. Там «собачья свалка», к которой лично я не имею ни какого отношения – на верху десяток «Гладиаторов» пытался порвать в клочья тройку «Юнкерсов» с двумя парами 51‑ых Хейнкелей. Порвал бы, но на помощь «Кондорам» явились наши «Ястребы» в количестве шести «ишачков», и гордым бриттам сразу стало не до немцев… Вот еще один кувыркнулся. Комету изображает. Если бы ночью, то очень похоже…

Пресвятая Богородица, Перун‑батюшка, да что ж за невезение такое? И ведь так всю жизнь…

Когда полковник Малиновский нам приказ зачитал, я, грешным делом, подумал, что сбрендил соратник на почве неумеренного возлияния испанских вин и долгого пребывания на солнышке южном с непокрытой головушкой. Атаковать танками без поддержки пехоты и кавалерии! Да мне даже на двухмесячных казанских курсах крепко‑накрепко в голову вдолбили, что танки без пехоты (или кавалерии) в атаку не ходят. И сам я в лагере «Кама» потом будущим танкистам вбивал на занятиях по тактике: «Вы, латники современные, оборону противника проломить должны! А окопы чистить, врага добивать и на позициях закрепляться будет „махра“, серые „топтуны“… Правда, если подумать, Родион Яковлевич все же был прав: „лягушатники“ и „томми“ в Испанию как вмешались, так фалангистов крепко попятили. А итальянцы, которые положение выправлять кинулись, еле‑еле сами полуживые уползли. Дивизию „Литторио“ на ноль помножили, а от дивизии „Божий промысел“ дай Бог, чтоб половина уцелела. Потеряли союзнички полста танкеток фиатовских, да добрую сотню орудий, да человеков – двадцать тысяч без малого. Генерал Грациани в истерике бился, у генерала Врангеля в ногах валялся. А Петр Николаевич – человек мягкости необычайной и доброты бесконечной, ну и согласился помочь сразу, не дожидаясь, пока остальные войска генерала Франко подойдут. Еще и „кондоров“ уговорил. И пошли помогать…

Если разобраться, то все и хорошо кончиться могло. Тут к соратнику Малиновскому претензий нет. Разведка пролопушила. Поначалу‑то наступали лихо и бодро: опрокинули два французских полка, раздавили парочку республиканских бригад, вошли в контакт с британцами, и как следует, потрепали островитян. Позавчера вон на поле 18 «Виккерсов» Mk II небо коптили, а рядышком веселенько так десятка полтора разведывательных «Карден‑Лойдов» потрескивают. Ну что твои костры. А под гусеницами кто‑то верещит дурноматом. Еще бы, заверещишь, если тебя, родимого, на гусеницы наматывают… А вчера в 10.32 попалась моя вторая рота первого танкового батальона добровольческого корпуса «Варяг» в огневой мешок. Проглядели недотепы разведчики дивизион 4,5 дюймовых гаубиц. В сравнении с грамотно организованной артиллерийской засадой на картине академика Бюлова «Гибель Помпеи» изображен курорт в разгаре сезона. А уж грамотных офицеров в британской армии достаточно…

Сколько моих экипажей обратно повернуло, я не знаю. Но думаю, что не меньше половины. А вот вперед прорвались только моя коробочка и поручика Булгарина. Кстати, потомок того самого, Фаддея Венедиктовича. Одну батарею «томми» мы все же с ним нащупали. Сейчас эта батарея на небесах паек получает. Но обратно уже не повернуть: две другие батареи нас бы быстро в капусту нашинковали.

Пошли вперед. Булгарин часа через два «Виккерс» повстречал. «Витек» его подбил, а мы – «Витька» спалили. Булгарин с экипажем остались свою коробочку в чувства приводить, а я на разведку двинулся. Еще одного «Витю» встретил, во‑о‑он за тем холмиком стоит, обгорелый. А на том холмике, под которым я сейчас сижу, нас английская пехотная рота прижала. Вообще‑то, мы бы и их к ногтю взяли, но у них 40 миллиметровый «антитанк» отыскался…

Когда наш «два‑шесть» содрогнулся от удара, кто‑то дико заорал: «Назад, мать‑перемать!» И орал так все время, пока мы съезжали задним ходом под уклон. И только когда мы оказались за гребнем холма, вне досягаемости этих маленьких бронебойных, подлых штучек я понял что сам и ору. Хорошо еще, что экипаж так, кажется, и не понял, как же мне страшно…

В принципе, я человек мирный. Вернее сказать: меня воспитывали мирным. Тихая, спокойная семья, какие во множестве проживали в Москве, тогда еще не столице. «Не шали, не кричи, не бегай, не прыгай! Не мешай папе – он со службы вернулся уставший, ему покой нужен». А за окном горел 14‑ый год. Осенью 1914 я в первый класс гимназии ходил. На фронт мне тогда хотелось – не передать. Вот если б меня туда, я б и Самсонова из мазурских болот вывели, и Кенигсберг взял, и… да ладно, чего говорить. Что никто из Вас мальчишкой не был, десятилетним… А как же я завидовал тем, у кого на фронте родные были. Мои‑то все в тылу. Это я теперь понимаю, что одними солдатами войну не выигрывают. А тогда переживал ужасно: как же так, что ж моего отца не берут на фронт? Он бы им там всем показал… Вот и сочинил я тогда себе брата‑героя, офицера и георгиевского кавалера, который вышел со своим батальоном из окружения второй армии. Полгода славой в классе наслаждался, потом обман раскрылся… Мы на Знаменке жили, до гимназии – две минуты прогулочным шагом. Как же я завидовал приготовишкой тем, кто далеко жил – им и поиграть по дороге можно, и на юнкеров посмотреть, и много еще чего. А тут оценил прелести близкого жилья. Никогда всем классом не били? После классов только успеть бегом, бегом через дорогу, в знакомое парадное с атлантами из черного камня. Полгода так пробегал. Потом, конечно, забылось, а только друзей в гимназии я так и не завел. Уже не хотелось. Соратники вспоминают, как в корпусах кадетских учились, в гимназиях, в «реалках», про однокашников говорят, а мне и вспомнить нечего…

После гимназии – в юнкера, а там Красный мятеж. Ну после того, уже на последнем курсе нас разогнали тогдашние правители. Слишком уж армия в подавлении отличилась. Пришлось идти в технологический. А куда еще, если отец – инженер, дед – инженер? Ну и пошел. Учился ни шатко – ни валко. Интереса особого не было, друзей – тоже.

Вот в двадцать третьем – в партию вступил. Как раз во время «трехмесячной» польской компании. Случайно. По улице шел, а там – митинг. Офицер, кавалер георгиевский рассказывает, как нас иудеи продали и купили с потрохами. Мы немцев сдержали, а после войны как бы еще не больше немцев платить Антанте должны. Антанта и поляков на нас натравила. А заправляют в Антанте не британцы и не французы, а Ротшильды, Рокфеллеры, Лойд‑Джорджи всякие и прочие иудеи. Я подумал‑подумал: а ведь верно выходит. Потом спрашивает: «Неужели среди Вас, братья, нет таких, кто готов жизнь свою положить на борьбу с иудами?» Ну, меня ноги и вынесли. «Готов, Ваше благородие!» Он сперва на меня уставился, еще и крестик нательный показать велел. Помню, как объяснял ему, кто такой, из кого родом. А после он меня в партийный комитет привел. Там меня приняли и билет вручили. За номером 8 961 А. Как меня угораздило в первые десять тысяч попасть – сам до сих пор не пойму. Сейчас завидуют: еще бы – золотой значок, на жетоне партийном золотом выбито «10 000». А ведь случайность.

Только выиграл я от того случая не много. Первая жена ушла именно из‑за партии. Она, изволите видеть, из курсисток в банк подалась. А там как эти жидовские морды узнали, что муж – партиец, так сразу взяли в оборот. Ну и ушла. Спасибо, хоть сына оставила. «Я, – говорит, – не желаю, чтоб из‑за твоей животной страсти у меня карьера не сложилась!» И адью.

Я тогда психанул и после курса в армию пошел. Сильно мне «повезло». На комиссию пришел с партийным значком, а в комиссии офицеры – все соратники‑партийцы. Посмотрели и решили, что по долгу партийному, по призыву сердечному меня в армию потянуло. Ну, я так всем и говорю, и говорить буду, и детям, и внукам, если доживу, конечно. Но себя обманывать – толку не много. Сдуру пошел, сдуру…

Я и в Испании‑то оказался, ну, скажем так, не по своей воле. То есть, конечно, добровольцем, только вот добрая воля, она тоже, разная бывает. Когда на партийном собрании в «Каме» парторг про героическую борьбу генерала Франко и всех прогрессивных испанцев говорил, я, как обычно, в первом ряду подремывал. Знаете, еще с институтских времен, выработалась у меня такая способность: спать с открытыми глазами. Сидишь, глаза открытые, а мысли где‑то далеко‑далеко и вроде как спишь. Но когда услышал слова парторга: «Соратники! Добровольцами отправим только самых достойных, так что, прошу Вас обиды не держать!» – проснулся. Смотрю – у стола в президиуме подпоручик Волохов стоит, Лешенька Волохов, офицер корсомольского призыва. Мы его промеж себя «мазочком» звали, уж такой он девушка. Стоит, губы от волнения трясутся, боится, что на войну не возьмут. И на меня смотрит. Орденам, дурачок, завидует. А мне страшно тут стало, до одури: сейчас все и разберутся, что боюсь я, что колотит меня, что мне на войну эту чужую, как на собственные похороны хочется… Вот и встал, как в бреду подошел к полковнику Строеву, партийному нашему «лидеру» и говорю: «Пишите меня, соратник!» Строев аж просиял, и поехал я старшим в группе добровольцев «Камы». Вот и считайте: доброй волей в Испанию попал или нет…

Ладно, отвлеченные мысли побоку. Меж холмиков мы свой 26‑ой закопали по самую башню. Я велел камнями обложить, только нору оставили, чтоб снизу в танк пролезть можно было. Днем «томми» не сильно беспокоили – видно сами обалдели. Ну, еще бы – танк поймали. Как в поговорке: «Медведя поймал! Так веди сюда. Не идет! Ну, так сам иди. Не пускает!» Ночью окопчик на холме отрыли, и зенитный пулемет с танка поставили. Пару атак отбили, а потом ахнули: матушка‑заступница, отбиваться‑то, отбиваемся, а жрать‑то что будем? Сухой паек в танке Щаденко слопал, прорва ненасытная. Откровенно говоря, механик‑водитель он отменный, лучше него, пожалуй, только Сенька Осадчий, «водила» комбата, подполковника Армана. Таких как Щаденко в авиации асами называют. Но сколько же он жрет, Господи, сколько ж жрет! И ведь не толстяк…

В общем, осталось у нас чуть поболе фунта армейских сухарей (полкило, если по‑новому), литр воды и моя фляжка с водкой. Воду и половину сухарей вчера съели‑выпили. Сидим теперь, ждем невесть чего. Британцам нас не взять, но и нам отсюда не вырваться: «антитанк» звездочку нам повредил. Гадость, тварь!

А над головой бой воздушный идет. Хоть бы знак какой нашим подать, но ракетой сигналить без толку: днем и не заметят, а радио на моем бронированном Росинанте еще во время огневого налета гаубиц умерло. Пес его знает почему. Рюмин, сукин сын, радист называется, исправить не может. Дал я ему раза, а что делать? Не под суд же его, в самом деле, отдавать. Жаль только, что рации от этого лучше не стало…

Так, это еще что такое? Похоже «флюгриттер» решил к нам в «коробочку» на своей «птичке» залететь! Да что ж он делает, имбецил?!.. Уф‑ф, хвала Создателю, рядом сел. А ведь еще бы чуть‑чуть, и до свидания башня…

Я смотрю на упавший юнкерс и вылезший из него экипаж. Ну так и есть! Мальчишки! Насажают детей в аэропланы, а потом удивляются, отчего и почему они себя в воздухе ведут так же, как в городском саду субботним вечерком.

«Томми» занервничали. Лупят по немцам из всех стволов, а те, глупые под свой самолет только что не лезут. Ну, так, пора сей цирк останавливать. Рюмин уже из нашего «дегтяря» за новоприбывших вступился, пора и мне тоже… э‑э, так не пойдет! Щаденко – механик‑водитель хороший, а вот как переводчик – не того‑с. Надо самому с союзничками объясняться…

Обер‑лейтенант Макс Шрам. Испания. 1936 год.

«Сразу же после вступления в силу настоящего мирного договора вся боевая техника военной и военно‑морской авиации должна быть передана союзным и объединившимся державам. В составе вооружённых сил Германии не должно быть военной и военно‑морской авиации.»

(Из статей 198 и 209 Версальского Договора от 28.06.1918)

Добрый день! Гутен таг! Меня зовут Макс Шрамм. Мне 24 года, немец. Родился в Дрездене, в 1912 году, за два года до начала Великой войны, окончившейся поражением нашей страны. Я не помню, как она начиналась и как шла. Но зато помню, чем она кончилась, хотя мне и было всего шесть лет. Помню вечную пустоту в желудке, несчастные глаза матери, с тоской смотрящие на свадебную фотографию на стене. Мой отец погиб под Ипром, возле Гелувельта, почти в самом начале. Если бы не дядя Карл, его брат, мы бы, наверное, не выжили. У него был небольшой фольварк в Тироле, поэтому он частенько привозил нам еду. Не помню точно, что он нам доставлял, но вкус тминного хлеба до сих пор на моих губах. Помню стрельбу на улицах в дни Веймарской республики. Тогда стреляли много. Все подряд и всех подряд. Помню трупы на улицах, лежащие кучей серого тряпья, лужи застывшей крови. Помню пьяных «революционеров», ввалившихся к нам однажды и утащивших мою мать в темноту ночи. Больше я никогда её не видел. Меня спас опять же дядя, тайно пробравшийся в город и нашедший меня в пустой квартире с разбитой прикладом головой. Видно я не хотел отпускать маму, и кто‑то из тех ударил меня. Дядя Карл потом рассказывал мне, что я пролежал почти месяц неподвижно, не разговаривая. Они с тётей Лизхен выхаживали меня молоком и размоченным в нём хлебом. Наконец революционный кошмар кончился. Восстановился кое‑какой порядок. Я стал ходить в школу, где у меня появились друзья. Мой друг Макс Хенске познакомил меня со своим отцом, бывшим военным лётчиком, летавшим в войну на тяжёлых бомбардировщика G‑4 «Гота» в эскадре Келлера. Именно благодаря его рассказам я заболел мечтой о небе, но это были только мечты, потому что Германию лишили крыльев. Проклятые лягушатники и грязные лимонники! Они всегда завидовали нам немцам и боялись. И когда кайзер подписал капитуляцию, сделали всё, чтобы больше никогда в синее небо не поднялись самолёты с чёрными крестами на плоскостях. Но я мечтал о его бескрайнем просторе и незапятнанной голубизне. Уже к двенадцати годам я знал назубок все самолёты кайзера и их характеристики. Все эти Альбатросы, Таубе, Готы, Фоккеры, все творения графа Цеппелина. Дядя Карл был постоянно занят на ферме, и Отто Хенске заменил мне отца. От него я перенял увлечение моделизмом. Именно он рекомендовал мне поступить в лётно‑спортивный союз «Дойче Люфтспортфербанд» и планерную секцию. В 1930 году мы поехали на сборы в Баварию. Мне исполнилось восемнадцать лет. На небольшом аэродроме возле Хофгейсмара мы летали на «Гунне», стандартном планере первоначального обучения авиационных школ «Люфтганзы», государственной гражданской авиакомпании. Именно там нас впервые вывезли в небо на настоящих самолётах, небольших «Клеммах». Вечером мы отправились в пивную, отпраздновать первый полёт на настоящем самолёте. Моё внимание привлекла группа крепких ребят в коричневых рубашках. Вначале мы чуть не подрались, но узнав, что мы спортсмены‑планеристы они преисполнились к нам уважения и угостили пивом. Потом мы их, и опять они… словом, расставались мы друзьями навек, и на прощание мне подарили книжку в скромном сером переплёте. Уже в поезде я открыл её и прочитал название – «Майн Кампф», автор Адольф Гитлер… Неожиданно книга увлекла меня, и я проглотил её от корки до корки. И тогда я понял, что это наш Вождь, который возродит Германию из пепла, восстановит её былое могущество и заставит весь мир произносить слово «немец» со страхом и уважением. Именно в этом городке я впервые услышал Гуго фон Эккарта, опытного оратора, выступавшего перед моими новыми друзьями:

– Версальский Договор отказывает нам, побеждённым немцам, в признании национального достоинства, чем наносит оскорбление великой германской нации! – говорил он с трибуны, энергично жестикулируя. – Важнейшие материальные и духовные сокровища нации могут расти лишь в обеспеченном силой бытии. История человечества – борьба рас. Низшие расы обречены на вымирание… На развалинах мира водрузит своё победное знамя та раса, которая окажется самой сильной и превратит весь культурный мир в дым и пепел!

После окончания школы дядя подключил все свои связи, помог и Отто Хенске, порекомендовав меня своим бывшим сослуживцам, так я попал в авиашколу «Гинденбург», которую закончил 12 февраля 1932 года с отличием и полным допуском ко всем типам самолётов, от истребителей до бомбардировщиков, и в числе немногих счастливцев был принят на приёме нашего вождя Адольфа Гитлера в небольшом танцевальном зале на Кайзер‑штрассе в Мюнхене, где впервые увидел его живьём. Впечатление было колоссальным…

К чему я всё это рассказываю? Курт, ты меня слышишь, скотина? Куда ты тянешь штурвал?!

Смотрю я на него, а он, бедняга, уже всё, готов, сознание с перепугу потерял, носом клюёт и на штурвал заваливается. Хорошо, что задний стрелок почуял неладное и к нам прополз, успел оторвать его руки и стянуть на пол, а потом оттащил на своё место, вернулся назад и глаза у него дикие‑дикие. Орёт мне в ухо: Что делать будем, герр обер‑лейтенант»? Я ему так тихонечко рукой машу, мол, садись рядом и молчи, только ничего не трогай, а сам по сторонам башкой кручу, высматриваю, куда бы наш «Юнкерс» воткнуть, на одном движке далеко не упрёшь, второй то – «томми» разбили… Ему и так мощности не хватает. Бывало, нагрузишь положенную тонну, и пока по полосе разгоняешься, думаешь, взлетишь, или автограф на скале оставишь последний… Испания – она страна горная… Воткнулся стрелок в шпангоут и замер, только руки трясутся как у отъявленного пьяницы. Глядь, что‑то сверкнуло вроде вдали, а тут и второй «Юмо»‑205‑ый обрезало. Всё‑таки дизель на самолёте – это бред. Ну всё, думаю, отлетал ты, Макс Отто Шрамм… И так себя жалко стало, просто невыносимо. Тут откуда ни возьмись, второй стрелок нарисовался и тычет мне в иллюминатор пальцем. Я туда глянул – Пресвятая Мария, площадка вроде, и аккурат посреди неё танк торчит, похож на союзнический «Т‑26», но так и не разобрать, весь обгорелый…тут я не растерялся, завалил крен не хуже истребителя, так что стрелки мои по борту так и раскатились, и как заору дурным голосом:

– Готовимся к аварийной посадке!

А переговорку с рацией нам ещё раньше эти поганые «Кертиссы» расколотили… В общем, плюхнулся я на брюхо. Грохот, скрежет, я матерюсь, стрелки мои вопят благими голосами от страха, а в башке одна мысль: Господи, спаси и сохрани! И ведь что погано‑то, никогда в Бога не верил, а тут вспомнил. Короче плюхнулись… И не сказал бы, что много дров наломал: так, плоскость левую обломил, винты, соответственно, штопором. Это уже потом, когда нас наши освободили, оглядел внимательно и ахнул, видно, есть Бог на небе, и он меня любит…

В общем, сели… Я, когда пыль немного осела, цапнул свой маузер и наружу. Выдрался кое‑как, глянул, и похвалил себя: молодец ты, парень! Сел, как по заказу, рядышком! Гляжу – мои стрелки штурмана тянут, ну всё, думаю, порядочек, и тут только – дзынь по борту. Взиу‑у, пуля рикошетом от блока мимо уха. Ну, тут рисоваться нечего, я на землю – хлоп, лежу значит, осматриваюсь. Тут мои подползают, все трое. Ага. Значит, и Курт очнулся. Подползли, сопят; все грязные, потные, а в глазах такая тоска, ну ещё бы – поняли, что жареным пахнет. И сильно пахнет…Вдруг слышу. Кричит вроде кто‑то:

– Ком…Ком…

Потом что‑то непонятное, вдруг на почти чистом немецком, правда, акцент славянский прослеживается:

– Эй, соратники, ползи сюда!

Ну, мы и поползли. Я первый, как командир, экипаж мой следом, как полагается. Тут что‑то как грохнет, и тишина сразу – пули больше не свистят. Одним словом, остановился я, когда носом в другой нос упёрся, глянул, и охнул про себя: союзники! Это же надо, из огня да в полымя! Русские! Нет, я против русских ничего не имею: дерутся они здорово, и этим республиканцам прикурить всегда здорово давали, особенно этот самый танковый полк, «Витязи», но характер у них… тут у меня сразу синяк пол левым глазом зачесался так, заныл, как зуб больной. Потому что обладателя носа я узнал, именно он мне этот фонарь подвесил, а тот щериться, видно тоже узнал.

– Что летуны, сбили вас?

– Будто не видишь?!

Я на него окрысился было, тут глядь на погон – майор целый… а я ему как своему, чуть ли не матом… Но он ничего, нормальный оказался, а может, просто внимания не обратил. Тут мои ребятишки подползли, пыхтят. А майор, значит, им командует: давайте‑ка, орёлики, назад к вашей птичке, снимайте всё, что стрелять может, со всем боезапасом, а так же всё, что взрывается. И сюда. Главное, воду и пожрать тащите. А то мы уже тут половину суток сидим, и животы подвело. И не отсвечивайте там. Хоть из испанцев вояки плохие, но если начнут садить, то пуля дурная может и случайно попасть. Глянули мои ребята на него, и уползли назад. А майор у меня так молча пачку сигарет из кармана вынимает, закуривает и назад впихивает.

– В общем, слушай сюда, поручик. Мы тут хотели танковый прорыв изобразить, да попались под гаубицы. Бритиши моих ребят отсекли, а я прорвался… вот только на «антитанк» напоролся, гусеницу мне порвал. Влипли мы здорово, до линии фронта двадцать километров, за спиной дивизион гаубиц, да танковый батальон сводный. Лягушатники и лимонники вперемежку. Когда нас отсюда вытащат – хрен его знает. Так что будем сидеть до последнего, мы, по крайней мере. Дело, конечно, твоё, обер‑лейтенант. Но на твоём бы месте я в плен бы не спешил. А так хоть надежда есть, что нас вытащат. Мой двадцать шестой считай целый, только звёздочку с гусеницей порвало, пушка с боезапасом и пулемёт, да на твоём бомбере, наверное, что‑то найдётся?

Я ему в ответ киваю:

– Три пулемёта, личное оружие, пара гранат, да надо стрелка‑радиста моего потрясти, этот сукин сын вечно что‑нибудь припрячет в самолёте, этакое…

Тут гляжу, мои ребята ползут, матюкаются. Волокут с собой два МГ‑15‑ых, коробки с патронами, и Ганс, хомяк этот, баул какой‑то тащит и канистру с водой из НЗ. Глянул наш русский на эту картину и повеселел сразу, похлопал меня по плечу:

– Теперь живём, друг!..

…Первым делом мы окопы вырыли. Ох, и ругались же все… поначалу… Зато потом, когда целую роту пехоты республиканской нашинковали, а сами ни одной царапины не получили, весь экипаж майору спасибо сказал, что копать заставил… В общем, двое суток мы там сидели, вокруг этого танка в обороне… Народу покрошили видимо‑невидимо…

Ребята эти, «Витязи» дикие, пока без нас сидели, первым делом свой танк закопали по самую башню, и когда я на посадку шёл, то малость попутал технику, это английский «Виккерс» там в поле стоял. Русский танк и не увидишь сразу, так они его засыпали – только башня торчит между двух холмиков. Танкёры на одном из них, том, что ближе к дороге, окопчик отрыли, бруствер траками от разбитой гусеницы обложили, да песочком присыпали, но плохо – от одного гребешка лучик и отразился, да мне в глаз и попал. Слава Богу, в тот, который не заплыл… В общем, танкисты наши по кружечке водички пропустили и ожили маленечко, заулыбались. Смотрю я на их морды славянские, и тут вижу знако‑омый такой фингал у одного под глазом. Точь‑в‑точь, как у меня. Только у меня слева, а у того справа. И разобрало меня тут любопытство, значит. Я к майору аккуратненько так поворачиваюсь, козыряю ему как положено и вопросец ему, с ехидцой:

– Герр майор, а чем ваш танкист отличился?

И на свой глаз показываю так, исподтишка. Погрустнел тут он, и мне в ответ:

– Севой меня зовут, обер‑лейтенант. Всеволодом Львовичем. Можешь ко мне по имени‑отчеству обращаться, разрешаю. А освещение я ему подвесил за дело… танк у меня командирский, рация есть. Да как нас тряхнуло взрывом, рация моя работать перестала, а этот, стрелок – радист так называемый, починить её не может, хотя я его по честному на курсы отправлял, чтоб научился всему, что положено. Видно, только жрал от пуза да за девками бегал, скотина… Теперь вот, рация вроде есть, а вроде нет. Не работает. А если бы ты с неба не упал, то и вообще конец бы нам пришёл – у нас на троих шесть сухарей, полфляги водки, а воды – ни капли…

И так мне сразу пить захотелось, жара ведь страшенная стоит. Но я себя пересилил, стал всё изложенное по полочкам раскладывать, любим мы, немцы, порядок во всём. Перво‑наперво попытался я имя его выговорить, но на втором слоге понял, что проще язык изо рта извлечь, молотком отбить, как бифштекс, чтобы помягче был, да назад вставить, тогда может и получиться выговорить это – Вшефолотлеофвофитшч. Севой он себя к концу дня разрешил называть, когда мы четвёртую атаку отбили. Вот это имя у меня сразу получилось выговорить. Но – по порядку. Орднунг есть орднунг. Рассказал он мне про рацию, тут меня и осенило: у меня же Курт есть, герой штурман, в штаны при первой атаке французов напустивший. Маню я так его ласково, пальчиком… встрепенулся малый, подобрался поближе. А я майора в бок:

– Герр майор, а пусть вашу рацию мой штурман посмотрит, он у меня радист тоже. Только просьба у меня к вам, личная.

Русский смотрит на меня так косо – косо, а я своё гну:

– Если не получится у него, то подбейте ему глаз с этой стороны, – и на свой показываю, – а заодно и стрелкам моим, обоим, чтоб весь экипаж одинаково выглядел…

Тут танкист понял, и как заржёт, аж до слёз. Наконец успокоился, и головой кивает, брямкнул что‑то по своему горе‑радисту, тот закивал, ухватил моего Курта за рукав и потянул в нору, под брюхо танка прокопанную. Смылись они, значит, майор моих стрелков к себе поманил и поставил задачу: отрыть ещё два окопа под МГ, один, значит, правее своего, а второй позади нас, метрах этак в ста. Отсечная позиция называется, и водителя своего с ними отправил. Только орлы уползли, голос из танка раздался, Курт докладывает:

– Герр обер‑лейтенант, задание герра майора выполнено – рация починена, связь установлена.

Как услышал это Сева, даже в лице переменился и спрашивает, значит:

– А доложите мне, лётчик, причину неисправности!

Штурман мой, недолго думая, выдал секрет:

– У вас, герр майор, провод от питания отсоединился…

Ну, думаю, бедный русский танкист… А Сева меня за собой в нору тянет… Нет, что не говори, а танкистом я б<